Боец Ксюха. Тюльпаны

ЛЕТЧИЦКИЕ РАССКАЗЫ

Ведущий серии: Анатолий СУРЦУКОВ, генерал-лейтенант, заслуженный военный летчик РФ

Продолжение, начало в №3-2017

25. БОЕЦ КСЮХА

В эту неожиданную командировку полковника Григорьева привели неправильные обстоятельства. Его, летчика по образованию и призванию, ныне офицера вышестоящего штаба, видимо, ошибочно определили в группу, проверяющую ряд пехотных частей. Мало того, частей Сухопутных войск, да еще и воюющих на юге нашей многострадальной Федерации. На высказанное обоснованное недоумение Сергея Геннадьевича генерал устало ответил:

– Академию заканчивал?!

– Так, Военно-воздушную академию…

– Не умничай, Серега, езжай и помогай войскам.

Честно говоря, полковнику давно хотелось оторваться от осточертевших бумажек, подышать аэродромными запахами сгоревшего керосина и вскипевшего гудрона взлетной полосы, пообщаться с войсковым авиационным людом, но выглядеть дурачком в глазах проверяемых уж очень не хотелось. Вспомнилось, сколько смеха, а чаще дурости вносили в размеренную жизнь авиационных гарнизонов проверки «красными командирами». Бывало, и погоны к кожаным летным курткам пришивали, и самолеты на стоянке по нитке ровняли, а уж строевым шагом по взлетно-посадочной полосе маршировать – хлебом не корми (где еще найдешь строевой плац таких размеров?).

Старый, видавший виды и высоты камуфлированный летный комбинезон, небольшая, но вместительная дорожная сумка с нехитрой командировочной поклажей, наполненная фляга (на случай непредвиденных и предполагаемых обстоятельств), документы да немного денежных знаков – вот и готов опытный офицер лететь и выполнять любое задание командования в любой точке земного пузыря.

«Восьмерка» вертко ныряла между травянистыми холмами, изредка разгоняя немногочисленные стада домашних животных. Сергей привычно вел визуальное наблюдение. Сидящий напротив важный многозвездный генерал увлеченно читал толстенные мемуары. Сосед – подполковник в новенькой полевой форме – при каждом вертикальном маневре вертолета смешно выпучивал глаза и начинал глубоко дышать. «Этот впервые летит, а генерал, похоже, частый ходок сюда», – отметил опытный авиатор. Пристроилась пара боевых вертолетов прикрытия, значит, скоро и конечный пункт маршрута. Ну что, дорогой Сергей Геннадьевич, что-то давненько ты не бывал на войнушке, и что тут новенького?

Аэродром привычно работал. Натруженно посвистывая лопастями, торопливо выруливали и взлетали вертолеты.

Все как положено: генерала встретили с автотранспортом и даже с охраной, остальные пассажиры остались топтаться на бетонке. Опытному офицеру главное – добраться до телефонной связи. Сергей нашел полевой телефон на командном пункте вертолетного полка, покрутил доисторическую ручку и наконец связался с проверяемой частью. После короткого разговора на другом конце провода пообещали выслать машину. Все верно: люди воюют, а все проверяющие комиссии им, как застарелый геморрой – неудобно, но привычно. Машина все-таки пришла, и через двадцать минут Сергей Геннадьевич подходил к штабу части.

В штабе происходило что-то неординарное: штабной люд бодро выбегал из дверей здания и веером рассыпался по местности. Сергей оставил попытки опросить пробегающих мимо военных и вошел в здание. Увернувшись от пролетающей мимо увесистой книги (это был Устав Вооруженных сил Российской Федерации), Сергей Геннадьевич не увернулся от железного захвата за ворот куртки. На него зло смотрел коренастый широкоплечий офицер. От виновника, устроившего «разгром» штаба, устойчиво тянуло водочным свежачком. Не распознав пойманного за шкирку незнакомого офицера, глядя на его непривычную, не полевую форму, буян выпустил воротник из рук и вслух удивился:

– Летун? Откуда?

Сергей, потирая сдавленную шею, поднял палец вверх:

– Оттуда!

До не совсем трезвого подполковника запоздало дошло, что попавший под его горячую руку незнакомый офицер – это и есть тот проверяющий, которого ждали в части со дня на день. Он сморщился как от зубной боли, буркнул:

– А, опять по мою грешную душу! – но, тем не менее, застегнулся и представился: – Подполковник Борейко.

– Николай Степанович, пожалуйста, ступайте и приведите себя в порядок, а вечером, если не возражаете, доложите мне состояние дел, – Григорьев перед командировкой изучил руководящий состав части и хорошо представлял, кто сейчас стоял перед ним.

О подполковнике Борейко даже в самых верхних штабах давно ходили легенды. Потомственный военный, участник всех современных кампаний на Кавказе, он прославился выдающимся командирским умом, чрезвычайным бесстрашием, доходящим до безрассудства и абсолютным пренебрежением к правилам субординации. Поэтому, несмотря на необычайные заслуги и награды, этот офицер высоко не поднялся по карьерной лестнице, да и не захотел он бросать своих бравых солдатушек-ребятушек. За это подчиненные платили ему безграничным доверием, уважением и любовью, зная, что только этот грубоватый и требовательный офицер сохранит им жизнь и здоровье в военное лихолетье. Начальство побаивалось его за способность рубать правду в глаза, невзирая на чины, а воры и пройдохи небезосновательно опасались его увесистых кулаков. Поговаривали, что даже при его награждении на самом верху, он и там ляпнул что-то такое, от чего высокопоставленных клерков из высочайшего окружения нешуточно перекосило.

Вечером, после заслушивания должностных лиц, Григорьев попросил подполковника задержаться. Когда все вышли из комнаты, он выложил на стол еще московские харчи и достал фляжку.

– Степанович, давай общаться на «ты», разница-то в возрасте не ахти какая.

– Не возражаю, Сергей Геннадьевич, и прошу извинить за утреннюю выходку.

– Пустое извиняться, я не мармеладная институтка! А что это за история с утренним разгоном?

– Это длинная и невеселая история.

– Время у нас есть, а веселиться в наши дни пока повода не вижу.

Неспешно потянулись темная ночь, неплохой коньяк и прерываемый короткими паузами рассказ боевого офицера:

– Началась эта история три с лишним года назад. В нашей зоне ответственности негласно правил один местный князек. Внешне вполне лояльный к федеральным силам, даже легальный бизнес у него был где-то в столице. Все он рвался в новые органы власти. Но я-то не первый год на Кавказе, мой нос духов за версту гарантированно чует. Взять его не получалось, осторожен был варнак, да и руководство наше как-то странно благоволило ему. Короче, временно не по зубам он мне оказался. Я, конечно, идеи по его нейтрализации не оставил, но отложил на время и постоянно капал на лысину начальства по существу проблемы.

На очередном выходе попадаем в засаду, тяжело встреваем, с потерями. И ведь знаю, чьих рук дело, трясти надо гада, а мне: «Не твоего ума дело, не лезь, кругом, шагом марш». Тут этот туземный бай играет свадьбу своего любимого старшего сыночка, широко играет. И посередь шумного бала под свадебным столом срабатывает взрывное устройство. Взрыв был не особо мощным, но бандитского папашку – сразу всмятку, а новоиспеченному молодожену оторвало то, без чего свадьба потеряла весь физиологический смысл.

Меня за загривок – и давай тягать по инстанциям, чуть ли не до прокуратуры дело дошло. Мол, ты зуб на него точил, ты подрыв и организовал. Я в стойку, доказываю, что ни сном, ни духом не знаю и непричастен, хотя по-человечески весьма рад, что кто-то так красиво и профессионально выполняет нашу работу.

Начал я прокачивать, кто бы это мог быть, добровольный мой помощник. Версий было много: бандитские разборки, кровная месть или результаты коммерческой деятельности покойного гангстера. По моим каналам выяснилось, что вроде бы на этой свадьбе перед взрывом появлялась какая-то убогая старуха. А потом появилась информация о том, что «чехи» возле рынка замордовали двух старух-нищенок. Разумеется, я решил опередить этих уродов и отправил своих нукеров на поиски бабуси-бэтмена.

Через двое суток притаскивают они закутанную в ковровую дорожку ношу. Мат-перемат, исцарапанные все, искусанные, места живого нет. Докладывают, что сумасшедшая самая реальная, на вид маленькая, но втроем еле взяли, пришлось стукнуть. А ты же, Геннадьевич, видел моих гоблинов. Смотрю: сверток не шевелится. Думаю, все, напрочь прибили бабку. «Разворачивайте», – командую. Распеленали они ее с опаской, стоят наготове. Выгнал я всех из комнаты, дал команду принести ужин. Слышу: не уходят, за дверью топчутся, опасаются за мою безопасность. А запашок от чумазой христарадницы идет – не продохнуть! Начинаю ее спрашивать – молчит, уставилась в пол и молчит. Даю команду, чтобы отвели в душ помыться, дал шмотки свои, какие под руку попали. Принесли поужинать, собираю я на стол. Слышу: втолкнули буйно помешанную в комнату, поворачиваюсь и начинаю ржать.

Стоит передо мной худенькая пацанка лет двадцати, утонула вся в моем стареньком тельнике, штаны руками держит, чтобы не упали, и носом шмыгает! И так я смеялся от души, что не выдержала она и тоже улыбнулась! Накормил я ее, не спрашивая ни о чем, определил койку в санчасти. Проверил своих балбесят и завалился спать. Просыпаюсь среди ночи, а она сидит рядом и глазищами своими таращится на меня. Потом заговорила. Я не перебивал, только слушал. Всю ночь она говорила, всю свою жизнь мне рассказала.

Жила-была на белом свете девочка Ксения. Хорошо жила, счастливо. В семье ее царили любовь и достаток. Отец был родом из Азербайджана, мама – русская. Работали оба родителя инженерами на нефтяных промыслах. Когда родилась дочь, у мамы стало неважно со здоровьем, и она стала домохозяйкой. Все свое время она отдавала воспитанию ребенка. Семья гордилась успехами девочки: лучшая ученица и спортсменка в школе, призер большинства городских олимпиад, победительница музыкальных и танцевальных конкурсов.

Отец и мать просто души не чаяли в своей дочурке. Тоненькая, гибкая, с мамиными распахнутыми голубыми глазами на прекрасном смуглом лице, с добрейшим папиным характером и переливчатым серебристым смехом, она мгновенно влюбляла в себя всех окружающих. Даже хулиганистые соседские мальчишки безропотно позволяли маленькой Ксюшке прорабатывать их за дворовые проделки.

Она училась в старших классах, когда пришла война. Из-за обострившейся болезни мамы семья не успела вовремя уехать. Наступили голод, холод, страх погромов, обстрелов и бомбежек.

Бандиты пришли поздно ночью. Высадили одним ударом дверь, по-хозяйски зашли в квартиру. Они были грязные, злые, вонючие. Ткнули лучами фонарей и стволами автоматов в лицо отцу, закрывающему собой семью. Глядя на мать и дочь, пожилой бандит гортанно прокаркал: «Э, ара, баба твоя русский, ты, значит, полурусский или полуфедерал». Остальные боевики услужливо заржали. Отец выпрямился и, глядя прямо в слепящий свет фонарей, просто сказал: «Да, русский!».

Боевик, харкнув под ноги, зашел за спину отца и кривым клинком деловито одним движением надрезал ему горло.

Потерявшая сознание Ксения уже не слышала, как заклекотал и захлебнулся собственной кровью отец, как по-птичьи пронзительно смертельно закричала ее мама, умирая под прикладами палачей.

 Двое суток садисты изощренно умерщвляли девочку: насиловали еще почти детское тельце, били, по-звериному рвали грязными ногтями ее нежную кожу, прижигали сигаретами. Уходя последним, самый молодой из нелюдей «сжалился» полоснул короткой автоматной очередью по сжавшемуся, еле дышащему кровавому комочку.

Она выжила. Не должна была выжить, а выжила. Изредка выходя из беспамятства, выползла на лестничную площадку подъезда, где ее и нашли. Ветеринарный врач, зашивающий обычной швейной ниткой раны на истерзанном теле девчушки, проклял весь род людской и всех богов человеческих, перемежая чеченский язык русским матом.

Выходила ее старуха, обитающая в подвале соседнего полуразрушенного дома. Раны на молодом теле скоро зарубцевались, и она физически немного окрепла, но душа ее покрылась пеплом и помертвела, как казалось, навсегда. Ксения с той поры не издавала ни звука, на лице ее застыла неподвижная маска болезненного равнодушия. Часами она могла молча сидеть, не меняя направления взгляда. Сиделка ее, роняя слезу на морщинистую щеку, тихо ворчала: «Изверги! Выжгли у дитя и нутро, и разум!»

Через полгода Ксюша, молчаливо обняв свою спасительницу на прощание, куда-то ушла по пыльной разбитой улице.

Борейко надолго задумался, временами подсвечивая свое лицо глубокими затяжками сигареты, и неожиданно заговорил о себе:

– Понимаешь, Геннадьевич, так получилось в жизни, что я своей семье оказался совершенно чужой. С женой уже давно и думаем, и разговариваем на разных каналах. Дочь тоже чужая: выросла, не учится, не работает, одни тряпки да гульки на уме. Я и в отпуск-то езжу на три дня. Рады мне, только пока подарки не раздам. Все боевые деньги отсылаю, мне-то ничего не надо, и все равно мало: дай, дай, только дай! Может быть, поэтому я и здесь до сих пор.

А Ксюхе выправили документы, обучили ее на телеграфистку. Служит теперь на нашем узле связи. Только беда с ней: нелады у нее в голове после всего, что случилось. Два-три месяца нормально, а потом как находит на нее: дай пострелять-повоевать. Не все она мне рассказала. Кто-то же обучил ее подрывному делу, неплохо обучил, может быть, даже духи. А я еще сдуру научил стрелять из всего, что стреляет. Временами клинит ее на идее найти тех уродов и расквитаться за семью. Ладно, если со мной или с моими ребятами выходит – они особо-то далеко не пустят, да если надо – и собой закроют. Любят же все чертяку: как же – сестренка! Так она что удумала: с чужими ходить. Утром сегодня хватился – а она с другим подразделением на выходе, вот я и сорвался.

Немного помолчали, каждый думая о своем. Сергей спросил:

– Нашлась хоть?

– Спит боец Ксюха, вояка чумазая! – ответил Борейко и вдруг засмеялся счастливым мальчишеским смехом.

Григорьев отчетливо понял, как этот большой, суровый на вид человек безраздельно и нежно любит Ксюху всей своей душой, немало обгоревшей на войне.

– А если не секрет, Степаныч, когда вы наедине, как тебя Ксения называет?

– Ведмедиком, только прошу: это между нами, а то мои остряки разнесут на все Вооруженные силы.

Заканчивалась ночь, где-то вдали вспыхнула и быстро угасла торопливая перестрелка. На окраине воюющей державы вставал новый багровый рассвет.

Заела текучка службы полковника Григорьева, ох и заела! Давно хотел созвониться со своими знакомыми по «пехотной» командировке, да все не получалось. К февральскому празднику все-таки выкроил время для поздравлений и начал терзать военную связь. Через некоторое время, беззлобно ругаясь с полусонными телефонистками, прорвался до нужного ему абонента.

Ответил заместитель подполковника Борейко. Сергей Геннадьевич представился.

– А вас здесь помнят, товарищ полковник. Наши бойцы до сих пор всем рассказывают, как у них летчик-полковник босиком и с пулеметом по горам бегал.

– Как Николай Степанович, как ребята, какие новости?

– Плохие новости у нас, беда у нас, Сергей Геннадьевич.

– Что случилось?

Через шорохи и кваканье телефонной связи полетели дурные вести.

Все началось с того, что так называемая жена Борейко разбила свой новый автомобиль и потребовала Степановича срочно заплатить за ремонт. Когда Борейко узнал, что виновницей аварии признана она, возвращающаяся с вечеринки в непотребном виде, он, естественно, отказал. Тогда эта мегера, имеющая выход на столичных щелкоперов, тиснула статейку в газетку. Вот, дескать, я содержу больную дочь, а муж-офицер не помогает, ни копейки не дает. Думаете, воюет? А далее: пьянство, разврат, аморалка, походно-полевые жены. Короче, сожрали Борейко большезвездные шаркуны, отправляют теперь с понижением в какую-то дырку от задницы. Три дня назад поехал он за назначением в округ, а тут Ксюха погибла.

Позавчера увязалась за «вованами» на очередную зачистку. Бээмпэшка, на которой она сидела, налетела на фугас. Всем хоть бы хны, только пораскидало да контузило малость, а Ксению переломало всю.

Всю ночь мы с ребятами дежурили в госпитале. Врач говорит, что она в бреду все какого-то ведмедика звала, а потом под утро открыла глаза, улыбнулась и затихла.

На пацанов наших смотреть страшно, а еще страшнее будет Степановичу докладывать.

Григорьев попрощался и машинально закончил разговор кратким военным:

– До связи.

Он медлительно заперся на ключ в своем кабинете, достал из сейфа бутылку. Безвкусно, не морщась, выпил до краев наполненный стакан. Не включая свет, долго сидел и всматривался слепым взглядом в серые московские сумерки, не слыша телефонных звонков, и только вздрагивал от болезненных обрывков пролетающих мыслей.

26. ТЮЛЬПАНЫ

Красивые, конечно, цветы тюльпаны. За энное количество денежных хрустящих бумажек, практически в любое время года вы можете приобрести своим любимым – жене, матери, теще, подруге (нужное подчеркнуть) – славный букет, который еще долго (или не очень) будет красоваться в вазе и напоминать о вашей неиссякаемой любви и проявленном внимании. Скорее всего, это будут цветы, привезенные издалека, если не ошибаюсь, их сегодня везут из Голландии.

Где собирал цветы в знойных песчаных гарнизонах командир вертолета Алёшин, для всех оставалось загадкой. Но факт есть факт: каждый вечер у Руслана, возвращающегося с полетов, из планшетки торчал какой-то лютик, а то и нехитрый букетик.

Старый устойчивый алкоголик, прокопченный жизнью и многолетней военной службой, опытнейший техник вертолета Карпыч каждый раз встречал командира экипажа одной и той же ритуальной фразой:

– Людмиле своей розы-мимозы? Руслан и Людмила – ну просто ас Пушкин да и только, едрить твою налево!

Несмотря на угрюмый вид технаря, мудрые и добрые глаза над синеватым пористым носом Карпыча при этом говорили:

– С вертолетом порядок, иди уж быстрей, Людка твоя давно маячит возле вертолетной стоянки и диспетчера, наверное, замучила телефонными звонками.

Не торопясь шли они с Людмилой в сторону жилого городка. Шли, чуть касаясь руками, молча счастливо улыбались. Они снова были вместе, весь мир далеко отодвинулся от них. Они не замечали редкого по красоте заката над горными заснеженными вершинами. Были только он – Руслан – и она – Людмила. Бережно держала она в руке диковинный южный цветок, подарок своего любимого мужчины.

Познакомились они на столичном аэродроме этой захлебнувшейся в войне страны под названием Афганистан. Возле совершившего посадку транспортного самолета маялась стайка женщин. Гонимые в дальние страны кто романтикой, кто личной неустроенностью в жизни, а кто и желанием поправить материальное положение, измученные не очень комфортабельным перелетом, они устало ждали своего распределения по гарнизонам, где должны были работать в качестве гражданских служащих непобедимой и легендарной армии.

Наконец к ним вышел напыщенный и преисполненный значимостью возложенной на него миссии тыловой майор, по мятому списку провел проверку присутствующих и приступил к главной в его «нелегкой» службе обязанности – к индивидуальному отбору. Критерии отбора у него были незатейливы, как и все его сальные жизненные помыслы: девчат симпатичных, молодых и стройных – к себе, в «большой» штаб, независимо от освоенных профессий, женщин так себе – по профилю в соответствии с имеющимися вакансиями в крупных гарнизонах, теток возрастных и никаких – по отдаленным дырам. Пройдя несколько раз вдоль подобия женского строя, «великий ценитель» женской красоты остановил свой мутный взгляд на Людмиле, приблизился к ней и задал откровенно непристойный вопрос. Это даже нельзя было назвать пощечиной – майор катился по бетону наперегонки со своим головным убором. Вскочивши на ноги, он бросился к обидчице, но был пойман за шиворот и поднят над землей откуда-то взявшимся офицером в светлом летном комбинезоне.

Руслан, ждавший военных пассажиров у своей рядом стоящей вертушки, в деталях наблюдал картину и вовремя вмешался. После этого внушительного вмешательства Руслан молча взял Людмилу за руку и повел к своему вертолету, по пути подхватив с бетона сумку с ее вещами. С того дня они никогда не расставались, почти не расставались.

Великий заметил, что злые языки страшнее пистолета, я же рискну утверждать, что военные злые языки страшнее реактивных систем залпового огня и даже оружия массового поражения. Гарнизонная жизнь, да еще и при тотальной нехватке не худшей половины человечества, оттачивает смертельные свойства болтунов и сплетников до совершенства. Особенно эти языки могут отыграться на вашем прозвище, которое так прилипнет – не отмоешься до конца службы своей. Есть прозвища смешные, есть обидные, есть служебные. Как пример языкастого творчества из гарнизонной жизни: Катька Блокада (толстенькая любительница вкусно и много покушать, родом из Ленинграда); Любка Вертолет (официантка, навсегда прикомандированная к вертолетчикам); Наташка Тренажер (немолодая нимфоманка, зацикленная на юных лейтенантах); Галка Водокачка (служащая гарнизонной водонасосной станции); Анка Лесопилка (просто девушка, физически неутомимая в сексуальных отношениях).

Но сказочную пару – Руслана и Людмилу – даже самые длинные и грязные языки обходили стороной. Уж на что общеизвестная стерва, отъявленная гарнизонная интриганка и отчаянная матерщинница Варька Медведкина (она же Гризли в соответствии со своей фамилией и отвратительным характером), и та, глядя на них из окна медсанчасти, смогла только завистливо выговорить:

– Нет, ну вы только посмотрите на этих голубков! Да от них за километр сексом пахнет!

Далее минут пять она излагала уже непечатно про нынешнее мельчание особей мужского пола и про свою одинокую, никем не обогретую горемычную судьбу (врала змея ядовитая по последнему пункту).

А посмотреть действительно было на кого: оба пропорционально крупные, рослые, почти вровень друг с другом; чернявые, загорелые лица с голубыми глазами и ослепительными улыбками; спокойные и доброжелательные, как большинство физически сильных и уверенных в себе людей.

Залетные кавалеры, заселявшись в гарнизонную гостиницу, где работала Люда, при виде такой яркой женщины обильно пускали слюни и пытались спеть брачные песни периода спаривания, но при виде Руслана (особенно объема его кулаков) запал командированных ловеласов моментально испарялся.

Враг любви – будильник. Вот он безжалостно трезвонит и бренчит своим расхлябанным жестяным нутром, оповещая аж через три фанерные стенки жилого модуля, что уже четыре часа утра и вертолетчикам уже пора вставать, умываться, завтракать и идти на постановку задачи. А самое мучительное – он заставляет оторваться от вскипевшей под ненасытными молодыми телами постели, оторваться от любимых глаз, нежных губ, ласковых объятий. Оторваться можно только с мыслью, что вечером снова увидишься с любимым человеком, что тебя всегда ждут и любят.

А над горной страной бродила пьянящая весна. Эта весна не пахла набухшими березовыми почками, прелой листвой и свежестью талого снега, она почему-то пахла восточными пряностями, нагретыми камнями и пылью. И хотя ночи еще были прохладными, аэродромное поле местами покрылось алыми капельками распустившихся тюльпанов. Взлетая, Руслан увидел эти красные островки цветов и для себя отметил, что скоро порадует свою любимую полновесным весенним букетом.

Посадка на высокогорную номерную площадку была сродни цирковому трюку. Только опытным и подготовленным летчикам доверял командир вертолетного полка выполнять полеты на эту отдаленную заставу. Вертолет не приземлялся, а приседал стойками шасси на горный карниз и подвисал в этом положении, пока проводились выгрузка и загрузка. При высокой турбулентности атмосферы и нередких обстрелах площадки такие полеты требовали от летного состава приличного мастерства и хладнокровия. Руслан в совершенстве освоил такие посадки, сам он их называл посадками вприсядку.

Полет проходил как обычно. Дождавшись, пока боевые вертолеты прикрытия встанут в круг над местом посадки, Руслан перевел вертолет на снижение. По крутой спирали, отстреливая тепловые ловушки, машина проваливалась под тень высоких заледенелых гор.

Заканчивалась погрузка раненых, когда первая пуля снайпера, оставив медную оболочку на пробитом блистере кабины, стальным сердечником ударила в защитный шлем Руслана. Осколками светофильтра брызнуло по кабине, сильно посекло лицо Артему – летчику-штурману экипажа.

– Держать машину, Артем! Держать! Закончить погрузку! – Руслан боковым зрением видел, как растекается пятно крови по светлому комбинезону второго пилота:

– 635-й попал под обстрел, заканчиваю погрузку, прикройте меня.

Торопился духовский снайпер, сильно торопился, хоть и был отлично подготовлен опытным инструктором-наемником. Позиция была выбрана профессионально, и терпения у него хватило несколько дней в узкой каменной щели без пищи, почти без воды караулить шайтан-арбу неверных. Заслышав шум винтов, он вылил остаток воды перед огневой позицией, чтобы не обнаружить себя пылью, поднявшейся от выстрела. Но воспаленное воображение рисовало перед ним гору афошек, которую он получит за сбитый вертолет, и выдержка изменила ему. Первые выстрелы ложились мимо. И все-таки он попал. Пуля отбросила летчика на спинку кресла, пробив его сердце. Тяжелый и неудобный бронежилет лежал внизу на остеклении кабины, защищая экипаж от противодействия снизу, а снайпер стрелял, как учили – сверху.

В груди Руслана раскаленным фиолетовым шаром вспыхнул клубок нестерпимой боли, затем в сознании появилась картина: он, широко раскинув руки, пикирует на красно-зеленое поле, сплошь покрытое тюльпанами, а навстречу ему бежит босоногая, с распущенными волосами его Людмилка с рассыпающимся букетом цветов. По мере приближения он видит, что это не Людмила, это его мама, печально смотрит на него и укоризненно качает головой. Все. Темнота. Вечность.

– «Окаб», «Окаб», 635-й взлет с точки произвел, командир ранен, разрешите посадку сходу, – израненный осколками стекла, с залитым кровью лицом Артем сумел удержать вертолет до конца погрузки, затем свалил в пропасть и выровнял набравшую скорость винтокрылую машину.

Он беззвучно заплакал от бессилия, поймав на себе навечно остановившийся взгляд командира, и слез его не было видно из-за непрерывных струек крови, стекающих по лицу.

– 635-му посадку сходу разрешаю, посадка на «Электрон», вас уже ждут, – руководитель полетов пожилой подполковник сжал до боли в ладони микрофон, сделал паузу и добавил: – Садитесь мальчишки… посадку разрешаю… только садитесь.

Злобно, до полного расхода боекомплекта обрабатывали боевые вертолеты все близлежащие к заставе горушки. Всем составом била застава по невидимому противнику. По-звериному выл духовский снайпер, взрывами заживо погребенный горной породой в своем укрытии.

Отгремели прощальные салюты. Отбуянила быстротечная горная весна без капитана Алёшина. Отзвенело реактивным аэродромным гулом пыльное сжигающее лето.

Люду провожали Карпыч и Артем. Военно-транспортный Ан-26 уже стоял «под парами», готовый устремиться на север – домой. Карпыч, прихрамывая на больную ногу, не в меру суетился, да еще с утра хлебнул где-то и явно не шампанского со льда.

– Люда, доча, договорились: мы с моей старухой ждем тебя, и не в гости, а домой. Как заменимся отсюда, я сразу уйду на дембель. Там, дома, места много, там такой сад, там такое море, а воздух! А уж старая моя будет рада, я все ей прописал подробно.

– Карпыч, сотый раз вам обещаю: конечно, приеду.

– Ты пакетик взяла с собой, вдруг заплохеет в самолете?

– Дядя Ваня, мы же с Русланычем вертолетчики! – Людмила погладила свой уже заметно выпирающий животик: – Давайте прощаться.

Она подошла к Артему, пальцами погладила его по белым на смуглом лице шрамам, порывисто поцеловала в щеку.

– Желаю тебе скорой замены и счастливо жить, жить и летать за себя и за погибших ребят.

– Я своей Ленке уже сказал: если будет пацан, назовем Русланом, а если девчонка – Людмилой, в память, значит, в память. Ты, Люд, молодцом! Сначала, когда ты закаменела, боялись мы за тебя со старым. Теперь вижу: ты сильная женщина и сына вырастишь сильным.

Уже закрывалась грузовая рампа самолета, когда Карпыч, перекрывая звук двигателей, что-то грозно рявкнул бортачу, и рампа вернулась в исходное положение. Ковыляя, старый техник забежал в самолет, подошел к Людмиле и протянул в неотмывающихся, изъеденных гидросмесью руках букет крупных тюльпанов, свежих и ярких, таких неуместных в сером военном самолете.

Натужно вибрируя, транспортный самолет по кругу набирал высоту в охраняемой зоне аэродрома, медленно удаляясь от войны, горя и людских страданий. Люда, уткнувшись лицом в цветы, думала о будущем. Каким вырастет сын? Какие испытания выпадут на его долю? Будет ли он счастлив в этом неспокойном мире?

 

Выписка из наградного листа на старшего лейтенанта Алёшина ИВАНА РУСЛАНОВИЧА:

«Пункт 16 (характеристика с указанием конкретных заслуг представляемого к награждению): «…5 июля 200… года …км северо-западнее населенного пункта Бешиль-Ирзой Ножай-Юртовского района Чеченской Республики группа специальных войск Федеральных сил была окружена и вступила в бой с превосходящим по численности бандформированием. Несколько военнослужащих, в том числе командир группы, были тяжело ранены. Возникла угроза полного уничтожения подразделения. Командир транспортно-боевого вертолета старший лейтенант Алёшин И.Р. проявил высокий профессионализм, личное мужество и решительность. На поврежденном вертолете, под огнем противника выполнил боевую задачу по эвакуации личного состава группы…»

___________________

Смолин Андрей Леонидович родился в с. Богучаны Красноярского края в 1962 г. В 1983 г. окончил Барнаульское высшее военное училище летчиков им. Главного маршала авиации Вершинина К.А. В 1998 г. – командный факультет Военно-воздушной академии им. Ю.А. Гагарина. Служил в строевых частях, в Главном штабе ВВС и в Главном управлении Генерального штаба Вооруженных сил РФ. Классная квалификация «Военный летчик 1-го класса». Участвовал в боевых действиях в составе ограниченного контингента Советских войск в Афганистане. Выполнил 267 боевых вылетов. Награжден правительственными наградами – орденами «Красная звезда» и «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени, рядом медалей. В 2012 г. заочно окончил Российскую академию народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации. Воинское звание – полковник запаса.

Ваш комментарий будет первым

Написать ответ

Выш Mail не будет опубликован


*


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика